В начале 1851 года ямские лошади уносили Геннадия Ивановича в дальнюю сибирскую сторону. Было пасмурно и ветрено. Из снежной пыли возникали деревушки и пропадали за поворотом дороги. Глухо и дробно били копыта по деревянным мосткам. Шуршал сухой снег по кожаному верху кибитки.
Не впервой ехал Геннадий Иванович по этой дороге. Всё те же перелески и сугробы, поляны, залитые лунным светом, дремлющие боры и веселые березовые рощицы, тихие, занесенные снегами городки и слободы, где всегда так заливисто и звонко лают собаки, а молодицы, стоя у колодцев, долго глядят вослед кибитке. И все тот же заунывный звон колокольчиков да песнь возницы, все те же ожидание подставы и смотрители с неизменными разговорами о погоде и проезжем «их превосходительстве».
Чего было ждать на тысячеверстной дороге? А Геннадий Иванович ждал.
И дорога не обманула его. Неприметно, исподволь наступал этот тихий и сладкий миг, когда все горести и обиды, самая память о Петербурге истаивали и наступало душевное равновесие… Врачующий простор родной страны… Сыпучий снег, запахи лошадиного пота и взмокшей упряжи. И вон, направо, лес — осинки, березы; как похож он на тот, что шумел у дороги из древнего Солигалича в усадебку Невельских! А вот пруды. Один побольше, другой поменее, и меж ними каменный дом… Ах ты, господи, ну точь-в-точь как у них в Драки-. но. И эти замерзшие реки, сестры костромских Святиц и Сель’м, Веке и Туток. Врачующий простор России…
